рефераты скачать

МЕНЮ


Финансовые аспекты экономики рэкета

их родственники являются не только правителями, но и крупнейшими

собственниками. Однако российский олигополизм, в отличие от режимов Дювалье

(Гаити), Самосы (Никарагуа) или Сухарто (Индонезия), не основан на семейных

связях. “Фактически те связи, что объединяют сейчас участников большинства

ФПГ, не старее, чем сам постсоветский период”.

3. Примитивный либерализм, или дикая и беззаконная свобода. Третьим

фактором, который содействовал развитию экономики рэкета, было решение

либеральных лидеров начала 1990-х гг. об отказе государства от правового

регулирования бизнеса. Воистину трагично, что либералы (такие, как Е.

Гайдар, В. Шейнис, Г. Явлинский) не понимали необходимости в сильном

правоохранительном аппарате. Как следствие, либеральная политика

ненамеренно создала в России климат безнаказанности: каждый, кто занимается

преступной деятельностью, практически не сталкивается с риском быть

пойманным и наказанным. Показательно, в частности, что за 1994–1997 гг. не

было раскрыто ни одно заказное убийство.

Пренебрежение проблемой поддержания государственного порядка

свойственно не только российским либералам – скорее, это основная черта

всех версий классического либерализма со времен Локка и Канта. Однако в

современных странах Запада господствует более реалистическое понимание

принципов либерализма, допускающее узаконенное применения насилия. В России

же государство не склонно брать на себя какую-либо ответственность за

пресечение преступлений против личности или нарушение контрактов. Отказ

государства от правоохранительных функций привел к стремительному и буйному

росту частного рэкета, что не имеет аналогов ни в советские времена, ни во

времена генезиса капитализма на Западе. Даже в эпоху “баронов =

разбойников” (“robber baron”) в США продолжала действовать комплексная

система уголовного и гражданского судопроизводства и защиты прав

собственности, чего нет в современной России.

“Невидимая рука рынка в постсоветской России держит свой палец на

курке “Калашникова”. Такая криминализация всей экономики и коллапс

общественного порядка в целом отнюдь не способствуют приходу капитализма.

4. Моральный вакуум. Следующая причина возникновения экономики рэкета

кроется в отсутствии (особенно у политической и экономической элиты, а

отчасти и у обычных граждан) того, что хотя бы немного напоминало нормы

этики в делах, касающихся общественной жизни, – в экономике и политике.

Советская мораль основывалась на преданности КПСС. Крах партийного

режима разрушил и фундамент общественной морали.

В большинстве современных обществ основным источникам этических норм

общественной жизни выступают религиозные традиции. Однако в СССР

православие и другие религиозные движения целенаправленно искоренялись –

вплоть до физического уничтожения священнослужителей или замены их агентами

государственной безопасности. Поверхностность и неестественность

возрождения православия в постсоветской России показывают, что за десятки

лет религиозные традиции (по крайней мере, традиции православия) были

основательно уничтожены. Любопытный факт: мигранты из России в Израиль

постоянно поражают “коренных” израильтян отсутствием интереса к иудаизму. В

других же посткоммунистических странах, где религиозные традиции и

организации не были разрушены до такой степени, криминализация общественной

и особенно хозяйственной жизни даже не приблизилась к российскому уровню.

Национальное сознание россиян также находится в кризисном состоянии.

Хотя нет недостатка в патриотической риторике, в России автор статьи видит

“национализм Виши, а не Де Голля” Это национализм ксенофобии и ностальгии,

который не вдохновляет на самопожертвование во имя более свободного

общества. В решениях по проблемам экономической политики политические

лидеры откровенно игнорируют национальные интересы. В качестве примера

можно сослаться на разрушение в середине 1990-х гг. производства

персональных компьютеров в Зеленограде: законодатели парламента (включая

“патриотов”) приняли тогда закон, уступающий российский рынок

производителям из Восточной Азии и ликвидировавший возможность создать

отечественный наукотехнополис типа американской Кремниевой Долины.

5. Беспомощность гражданского общества. Пятой причиной экономики

рэкета является слабость социальных организаций. Россия переживает

описанное еще Э. Дюркгеймом положение, когда новые формы социального

общения (associability) развиваются гораздо медленнее, чем под действием

экономических изменений исчезают старые формы солидарности.

Тотальное огосударствление в СССР блокировало появление автономных

организаций гражданского общества – обычных политических партий и

профсоюзов, благотворительных организаций, торговых союзов. В 1990-е гг.

советские организации в значительной степени распались, а новые только

начинают возникать, причем с большими трудностями – у людей слабо

выработаны навыки самоорганизации. Одним из следствий стало своеобразие

президентских выборов 1996 г., когда избирателю приходилось выбирать между

неприятным и непопулярным действующим президентом и еще менее приглядным

лидером КПРФ – единственной крупной и хорошо организованной партии.

Конечно, и на Западе политическая жизнь далека от идеала, однако там вряд

ли возможна борьба за президентское кресло между кандидатами, один из

которых поддерживает разрушение демократических институтов, а другой

проводит основное время вдали от рабочего кабинета, борясь со своими

болезнями и личными проблемами.

Очень трудно оценить, привела ли реализация приватизационных программ

в других постсоциалистических государствах к такому же формированию

олигархии и концентрации благосостояния, как в России. Существуют все же

некоторые очевидные факты. Несомненно, что экономические преобразования в

более реформированных государствах – тех, в которых приватизация и

либерализация развивались очень быстро (Польша, Венгрия, страны Балтии), –

не породили патологий, которые наблюдаются в России. Программы приватизации

в этих странах очень сильно различались, но все они содержали механизмы,

направленные на распространение благосостояния среди значительной части

населения. Ни одна из них не была основана на создании привилегий для

олигархов из многочисленных финансово-промышленных конгломератов.

Интересно, хотя и не удивительно, что в менее реформированных странах тоже

не возник тот тип олигархии, который наблюдается в современной России:

Азербайджан, Белоруссия, Таджикистан, Туркменистан и Узбекистан просто не

осуществили достаточно широкой программы приватизации, чтобы в этих странах

началось формирование ФПГ российского типа.

Отказ государства от регулирования экономики имел место, помимо

России, только в некоторых странах. В одних случаях (как в Грузии и

Таджикистане) гражданские войны почти полностью разрушили возможности

государства осуществлять какое-либо законное принуждение. В других странах

(таких, как Венгрия, Казахстан и Молдова) государство не прекращало

обеспечивать общественную защиту, хотя его возможности сильно снизились,

что привело к серьезному ухудшению общественного порядка. Единственный

случай, который очень напоминает российский, когда государство

воздерживалось от мер по защите правопорядка, но не в результате

неспособности делать это, а по высокоидеалистическим соображениям

захвативших политическую власть либералов, – это Албания под руководством

настроенного крайне либерально авторитарного президента Сали Бериша. В

большинстве других случаев либо демократическим правительствам удавалось

объединить стремление к политической и экономической свободе и усилия,

нацеленные на предотвращение распада общественного порядка, либо

авторитарные или полудемократические правительства вообще отказывались от

либеральной политики, придавая основное значение поддержанию порядка.

Польша, Латвия и Эстония относятся к первому типу; Белоруссия после 1994

г., Узбекистан и Хорватия относятся ко второму.

Невозможно точно оценить, существуют или отсутствуют в каком-либо

обществе моральные основы для экономического и политического порядка. Но,

бесспорно, можно сказать, что большинство стран Восточной Европы, Балтии и

Кавказа оставались даже в советские времена под сильным влиянием либо

стойкой религиозной традиции, либо сильных национальных традиций, либо и

тех и других. Польша, Эстония, Армения, Хорватия, Словакия и Венгрия

показывают яркий пример тех обществ, где важны обе традиции. Славянские

республики и республики Центральной Азии бывшего СССР, вероятно, являются

теми странами, где религиозные традиции и национальная солидарность были в

значительной степени уничтожены (или их появление было очень эффективно

предотвращено) коммунистическим режимом. Эти общества сейчас оказались

загнанными в ловушку морального и этического вакуума, который ведет к

криминализации общества.

Наконец, стоит сказать, что большинство стран восточноевропейского и

евразийского регионов вошли в посткоммунистический период с очень

ослабленными инфраструктурами автономных организаций. Только Польша

демонстрирует несомненное наличие сильного гражданского общества. Венгрия и

страны бывшей Югославии, вероятно, должны быть отнесены к категории стран,

где гражданское общество сохранилось лишь частично. Чешская Республика и

страны Балтии – это примеры, которые также не поддаются легкой

классификации. Однако про другие постсоциалистические страны следует

сказать, что они начали свое посткоммунистическое развитие с очень слабым

или вообще несуществующим гражданским обществом.

В общем, те факторы, которые способствовали развитию экономики рэкета

в России, не являются особенными или необычными, необычным является лишь

наличие всех пяти в одной стране. По мнению автора статьи, эта уникальность

России связана преимущественно с советским наследием. Даже “дикий оптимизм”

и невежество российских либерал-реформаторов можно объяснить почти полным

отсутствием у них понимания, как же на самом деле функционирует рыночная

экономика. Е. Гайдар, Б. Ельцин, А. Чубайс, Б. Федоров и прочие

“архитекторы” великой экономической трансформации не имели личных

впечатлений о том, как выглядит рынок, кроме тех, какие они извлекли по

крупицам из небольшого числа западных учебников по экономике и философских

трактатов, которые были доступны в Москве 1980-х гг. Никто из новых

либеральных лидеров, пришедших к власти в 1991–1992 гг., не получал диплома

на Западе и не проводил там сколько-нибудь значительного времени. Сам Е.

Гайдар обладал некоторым заграничным опытом, но его знания относились к

Югославии, а его лучший иностранный язык – сербо-хорватский. “Невежество

российских реформаторов сделало их наивными в отношении того, как перейти

от плана к рынку, не приближаясь к фазе бедствия (disasters)”. Разработчики

экономических реформ первых посткоммунистических лет, таким образом,

сочетали в себе фанатичную ненависть к тому, что они собрались разрушить, с

простодушием и наивностью, порожденными неведением того, что они собирались

построить, а также уверенностью в своих талантах, которая была обусловлена

их статусом жителей интеллектуальной и политической столицы. Только Россия

имела столь своеобразных постсоветских лидеров с таким специфическим и

парадоксальным набором характерных черт. И именно подобным руководителям

Россия во многом обязана формированием экономики рэкета.

3. Особенности российского национального рэкета

Мимолетнее замечание А. Смита о невидимой руке рынка, которая

оптимально руководит производством, стало одним из краеугольных камней

неоклассического “экономикса”. Однако представление о полной стихийности

формирования и развития рыночных институтов является, скорее, своего рода

“сакральным мифом” экономистов, нежели отражением объективных фактов.

Даже в Великобритании, чья история считается каноническим образцом

капиталистического строя, рынок выступает во многом как результат

социального конструирования, на что обратил внимание еще К. Поланьи. Чем

позже формируются национальные модели рыночного хозяйства, тем отчетливее в

них видны следы рукотворности. Современная американская модель рыночного

хозяйства несет на себе явный отпечаток “нового курса” Ф. Рузвельта,

германская модель — программ Л. Эрхарда, японская модель — концепций

американских администраторов оккупационного периода. Еще заметнее

сознательное институциональное строительство в новых индустриальных странах

и в постсоциалистических странах, осуществлявших рыночную модернизацию в

последнюю треть XX в.

Чтобы подчеркнуть качественные различия национальных путей рыночной

модернизации, современные американские экономисты Т. Фрей и А. Шляйфер

предложили выделять три основных типа условий развития бизнеса в переходных

обществах — модель “невидимой руки” (invisible hand), модель

“поддерживающей руки” (helping hand) и модель “грабящей руки” (grabbing

hand) (табл. 2). Эти модели различаются, прежде всего, тем, насколько

обеспечены права собственности предпринимателей и как это осуществляется: в

первом случае эти права защищаются законом, во втором случае —

правительственными чиновниками, в третьем случае — мафией.

Табл. 2 Основные типы условий развития бизнеса в экономиках переходного

типа

В принципе, даже то, что Т. Фрей и А. Шляйфер называют моделью

“невидимой руки”, отнюдь не тождественно полному невмешательству

государства в дела бизнеса. Просто в данном случае государство выступает в

роли не “доброго деспота”, как в модели “поддерживающей руки”, а стража

порядка, который вырабатывает единые для всех эффективные “правила игры” и

следит за их выполнением — защищает права собственности, что есть первейшая

функция государства в рыночном хозяйстве. Но и эта модель является своего

рода идеальным типом, реальная же ситуация в различных странах с

модернизируемой экономикой представляют собой, как правило, “смешение всех

трех типов”.

Таким образом, распространенное среди отечественных либералов

(особенно, в начале 1990-х годов) представление, будто для рыночной

модернизации достаточно дать экономическую свободу и затем все наладится

наилучшим образом, следует считать вредной утопией. Чтобы обеспечить защиту

прав собственности зарождающегося бизнеса, надо выбирать между “невидимой

рукой” закона, “поддерживающей рукой” государственного чиновника и

“грабящими руками” бюрократов, коррупционеров и бандитов.

По классификации Т. Фрея и А. Шляйфера, постсоветские республики

относятся к модели “грабящей руки”: хотя на словах бюрократы придерживаются

риторики в духе “поддерживающей руки”, в действительности бизнесмены

оказываются во враждебном окружении. Кто и как отщипывает “крошки” от

предпринимательского “пирога”? Для ответа на этот вопрос обратимся к данным

компаративистских исследований условий развития бизнеса, проводившихся в

1996 и 1997 гг. в некоторых постсоциалистических странах под несомненным

влиянием и по образцу знаменитых исследований Э. де Сото (табл. 3 и 4).

Таблица 3 Сравнение условий развития мелкого торгового бизнеса в

Москве и Варшаве, 1996 г

Таблица 4 Сравнение условий развития бизнеса в пяти

постсоциалистических странах, 1997 г.

Согласно социологическим опросам, в “грабеже” российских

предпринимателей первоочередную роль играют государственные чиновники.

Взимая довольно высокие налоги (порядка 30 % от выручки), они не

обеспечивают взамен предпринимателям сколько-нибудь эффективной поддержкой.

Регистрационные процедуры довольно длительны. Предприниматели реже, чем

хотели бы, обращаются в суды для разрешения конфликтов, поскольку судебные

процедуры длительны и дорогостоящи, а решения судов не всегда предсказуемы

и не имеют обязательной силы. Государственные службы буквально

терроризируют бизнесменов (особенно, мелких) требованиями мелочной

отчетности (на нее уходит почти 20 % рабочего времени руководителей фирм) и

частыми инспекциями (в мелких магазинчиках Москвы, по данным опроса 1996

г., — в среднем полтора раза в месяц), участники которых считают своим

святым долгом наложить штраф. Кредитная поддержка бизнеса находится в

жалком состоянии. В такой ситуации даже честные чиновники (те, кто не берут

взяток) воспринимались бы бизнесменами как грабители: уплатив государству

налоги, предприниматель получает взамен не просто полное равнодушие к своим

потребностям, а еще и лишние заботы. Такие налоги заставляют вспомнить

“поминки”, которыми Российское государство в XVI—XVIII вв. откупалось от

слишком ожесточенных набегов крымских татар (по принципу “заплатишь —

будешь иметь беду, не заплатишь — будешь иметь еще большую беду”).

Однако честный, не вымогающий взяток чиновник в современной России

рискует оказаться музейным экспонатом. Опросы свидетельствуют, что примерно

9 бизнесменов из 10 считают взяточничество повседневным явлением: давать

“барашка в бумажке” приходится и при регистрации фирмы, и при регулярных

“наездах” проверяющих инспекций. Взятки, с одной стороны, снижают издержки

бюрократического надзора (вместо выполнения массы формальностей достаточно

выполнить “просьбу” проверяющего инспектора). С другой стороны, повальное

взяточничество приучает бизнесменов видеть в государственных чиновниках не

доброжелательных помощников, а обладателей “лицензии на грабеж”.

Соответственно, и государственные служащие привыкают рассматривать свой

пост как своего рода “кормление” (по образцу институтов средневекового

Московского государства), не связанное к тому же с полезной деятельностью.

Возникает одна из институциональных ловушек, когда сиюминутный выигрыш

оборачивается тупиком в скором будущем.

Позиция рэкетира выглядит едва ли не наиболее благопристойно. Когда

бизнесмен платит дань представителям организованной преступности, он знает,

что идет на сомнительную сделку с заведомыми нарушителями закона, не

прикрывающимися служебным удостоверением, а потому здесь не возникает

искаженного представления об общественных функциях. Частота столкновений с

уголовным рэкетом оказывается примерно такой же, что и частота встреч с

чиновниками-вымогателями.

Таким образом, в постсоветской России мы видим не одну “грабящую

руку”, а целых три: бюрократа, который не помогает бизнесмену, но взимает с

него налоги и выматывает административным контролем; взяточника,

отказывающегося одобрять деятельность предпринимателя без “бакшиша”;

рэкетира, обеспечивающего защиту прав собственности бизнесмена (часто —

защиту только от насилия самого рэкетира) в обмен на уплату дани. Первые

две социальные роли на практике обычно персонифицируются одним лицом —

чиновники налагают на предпринимателей административную узду, чтобы затем

иметь возможность ослаблять ее за личное вознаграждение. Такую ситуацию

Страницы: 1, 2, 3, 4


Copyright © 2012 г.
При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна.